Самара сегодня >> Cамара-городок >> Самара. Космос


Баллада о сгоревшей ракете

Литературная газета. № 39 (5805) 27 сентября - 3 октября 2000 г
 
ДЬЯВОЛЬСКАЯ ОТМЕТИНА

Баллада о сгоревшей ракете

Я видел ночь сентябрьскую эту,
Я помню восемьдесят третий этот год,
Мы, как всегда, молились на ракету,
Хоть далеко не суеверный мы народ...

Валентина ПОЛЕТАЕВА

Автор этой песни – байконурский офицер Игорь Чижик. Он не был свидетелем события, ставшего фабулой для баллады. Его служба на “Юге” – так специалисты космической отрасли называют космодром Тюратам-Байконур – началась позже. Но старт 26 сентября 1983 года стал легендой. И написаны стихи от имени человека-легенды. Это Александр Михайлович Солдатенков, заместитель Генерального конструктора Государственного научно-производственного ракетно-космического центра “ЦСКБ-Прогресс” в Самаре, многолетний бессменный технический руководитель пилотируемых стартов.

В тот день на орбиту отправлялся работать экипаж в составе Владимира Титова и Геннадия Стрекалова. За 48 секунд до старта корабля “Союз-Т” произошло загорание ракеты-носителя.

Тогда о подобных событиях рассказывать было запрещено...
Г. М. СТРЕКАЛОВ:

У меня это был третий старт. Первый раз мы работали в ноябре–декабре 1980 года с Леонидом Кизимом и Олегом Макаровым на станции “Салют-6”. Второй – стартовали с Владимиром Титовым и Александром Серебровым, но из-за отказа в системе “Игла” стыковка со станцией “Салют-7” не удалась, и мы вернулись на Землю. Поэтому, когда пять месяцев спустя нам снова предстояло уйти в полет, тренировались особенно тщательно, усердно сидели над бортовой документацией. В профилактории на своей комнате табличку повесили – “Вход ВСЕМ запрещен, кроме врача и методиста”. Очень хотели показать образцовый полет...

И вдруг за два дня у меня появилось какое-то предчувствие. Или беспокойство? Я знал за собой такое: когда я очень хочу что-то сделать, усиленно готовлюсь, то может случиться срыв. Поделился с Титовым. Он говорит: “Давай выпьем, расслабимся”. До старта время еще было, мы мужики здоровые, выпили граммов по сто пятьдесят.

А за шесть часов до старта я позвонил своей матери – царство ей небесное. Я ей всегда звонил накануне полета. Сказал, что у меня все в порядке, мы в первом экипаже. А она рыдает: “Умоляю тебя, сынок, не лети. Все будет плохо. Придумай что хочешь, но не лети”. Я говорю: “Мама, мы что, школьники? Живот заболел – и в школу не пошел?” Она трубку бросила.

Приезжаем на стартовую площадку. Обычная процедура – доклад, журналистам надо ручкой махать, улыбаться... А на душе кошки скребут. И тут я еще некстати увидел несколько пожарных машин. Или я их раньше просто не замечал? Стоят расчеты в серебристых костюмах новеньких, как будто в боевой готовности...

Сели в ракету, все нормально. И вот эта самая команда “Наддув”. С нее все и началось.

Как не поверишь тут, на полночь ту взглянув,
В коварство случая и силу провиденья,
Уж слишком гладенько все шло на удивленье
До той команды проклятой “Наддув!”...
А. М. СОЛДАТЕНКОВ:

Вы думаете, кнопку нажал – и ракета полетела? Нет, это целый цикл. Сначала проверяем, все ли кислородные клапаны открылись. Сначала идет кислород, потом – керосин, потом – зажигание. И мы все время контролируем, все ли закрыто и открыто так, как положено. У нас главный принцип: если идет “нештатная ситуация”, которая может грозить разрушением ракеты или старта, автоматика дает команду на отключение. Пусть потом какие-то затраты, скажем, на переборку ракеты, но все же машина сохраняется, и стартовая площадка тоже.

В бункере два человека за перископом – стреляющий и я, технический руководитель. У стреляющего и у меня свои пароли. Мой оператор сидит за двадцать километров. У стреляющего тоже свой оператор. Они сидят на разных этажах, их солдаты охраняют. Мой оператор знает мой пароль, второй оператор знает пароль стреляющего. Если я один кричу и мой оператор нажимает кнопку, ничего не будет. А вот когда мы вместе крикнем, тогда каждый оператор нажмет свою кнопку – и команда пройдет.

Я помню – мозгу верить не хотелось,
И часом растянулся этот миг,
Когда с глухим хлопком ракеты тело
Взметнуло первый огненный язык...

А. М. СОЛДАТЕНКОВ:

Мы просто остолбенели сначала, потому что никогда такого не было. В момент, когда не должно было быть ничего, вдруг запустился двигатель. И пока мы что-то сообразили... Но успели оба дать команду, и система аварийного спасения сработала, выбросила космонавтов. А ракета развалилась, и старт развалился... От момента неприятности до их разрушения прошло 15 секунд.

Шумилин “Взрыв на старте!” прохрипел,
И шарик с обалдевшим экипажем
Всего за несколько секунд до адской каши
От обгоревшей туши отлетел...

Г. М. СТРЕКАЛОВ:

Когда ракета начала трястись, я понял – вот оно, началось. Вибрация длилась секунды четыре. Потом прекратилась. Ну, думаю, пронесло. И снова вибрация – такая, что вся ракета дрожала. Мы переглянулись, сгруппировались... Шумилин не растерялся, Солдатенков не растерялся – спасибо им большое.

После приземления пульс у нас был нормальный, настроение тоже. Конечно, было обидно, что все труды насмарку. Это чувство сохранялось долго, наверное, с полгода.

И были те, кто бросился и бил –
Отбить от бочек с окислителем огонь.
Но были, как всегда, и те, другие –
Те, что не пахнут, если их не тронь...

В. Г. ТИТОВ:
Мы действительно не были обалдевшими. У нас совершенно четкий доклад по этим секундам – что происходило, как происходило, что мы ощущали. Летели мы пять с половиной минут. Потом прошла команда разделения, все начало рваться, стрелять, раскрылся парашют. После приземления связь полностью восстановилась, и мы доложили, что сидим...

Беда распишет каждому удел,
Ведь потроха души не заменить протезом,
И друг мой плакал над пылающим железом,
А я за омертвевшим пультом цепенел...

В. Г. ТИТОВ:

Когда уже приземлились, я говорю: “Гена, выключи магнитофон”. Мы выговорились, потом он снова включил технику.
Шарик не перевернулся, приземлились нормально, в четырех с половиной километрах от старта. Мы сидели, вели связь, смотрели, как горит старт. На связи сидели наши дублеры, Кизим и Соловьев. Потом подъехали ребята, постучали в окошечко. Я стал открывать люк. Все хорошо, все нормально. Гена говорит: “Я еще посижу”. Я говорю: “Ну посиди, а я пойду покурю”. Вылез, попросил у ребят сигарету – я тогда еще курил. Постояли, поговорили, поохали, повздыхали. Приехал на машине Юрий Павлович Семенов, потом Гена вылез. Потом вертолет за нами прилетел...

Ну, а потом мы дружно лезли в лужу
Под стартом рухнувшим и, не жалея сил,
Его искали – он был нам очень нужен,
Тот гад, который кашу заварил...

В. Г. ТИТОВ:

Вертолет прилетел, опустился. Бегут ребята в белых халатах, с носилками – и валить нас на носилки. Я говорю: “Вы что? Очумели?” А они продолжают нас укладывать, думают, что мы просто в шоке – ломаные-переломаные, пока еще бегаем, но уже парализованные... Прилетели на аэродром, привезли нас в гостиницу. Там нас встретили наши дублеры. Мы зашли в комнату командующего, переоделись, позвонили домой. Из Ленинска все телефонные линии были сразу отрублены, а у командующего телефон работал. Трубку сняла жена, я спрашиваю: “Ты как там, стол накрыла?” Она отвечает: накрыла. У нас существует такая традиция: после удачного старта в доме у тех, кто полетел, собираются друзья. Я ей говорю: “Молодец, можете выпить”. И хорошо, что я ей позвонил. Потому что назначенное время старта прошло, стол накрыт, а никто не звонит, никто не идет. Что хочешь, то и думай.

Его нашли – куда он денется от нас,
Тот самый подлый передержный клапан,
Небрежно сляпанный какой-то пьяной лапой
И проскочивший мимо сотни трезвых глаз...

А. М. СОЛДАТЕНКОВ:

Когда пилотируемый старт, у нас всегда повышенный спрос к самим себе. Это естественно. На самой заре, когда в Куйбышеве–Самаре только появились ракеты, предназначенные для пилотируемых пусков, они изготавливались по особым требованиям. Есть такая отметка – “ПКК”, “пилотируемый космический корабль”. И это означает, что каждая система, будь то двигатель, системы управления и все другое, проходит более жесткие испытания, чем, скажем, серийные. Помню, у экипажа Макарова и Лазарева была неприятность, когда двигатель третьей ступени не до конца доработал и корабль пришлось сажать. Практически я больше и не помню, чтобы у нас были неприятности. Замечания бывали, но полет, к счастью, всегда заканчивался нормально.

И был ремонт бессонными ночами,
Давила сроками Москва – мол, нужен старт.
Ну, а потом награды получали,
Хотя на всех и не хватило тех наград...

В. Г. ТИТОВ:

Жалко было потраченного времени. Вернулся в Звездный, думаю: что делать? Пошел к Борису Валентиновичу Волынову, говорю: “Давайте я в академию пойду”. Он туда позвонил – ведь был уже октябрь, а они с сентября заниматься начали. Потом вместе съездили на прием, и мне сказали: “Сдавай экзамены и учись”.

А в космос я еще года четыре не летал. Другие летали, а нас в неудачники записали, и точка. В 1987-м диплом академии получил, а 21 декабря полетел.

А старт блестит, как будто не горел,
И вот уже ракета в фермы влезла,
И друг расплакался над новеньким железом,
А я от счастья за пультом оцепенел...

А. М. СОЛДАТЕНКОВ:

Я считаю, если испытателю или надоело пускать, или он стал бояться ракеты – ему делать на полигоне нечего. Только люди, которые УВЕРЕНЫ, могут работать. А такие случаи, что человек стал просто бояться ракеты, бывали. Видим: специалист то и дело ходит где-то в стороне... Это не работник. Значит, уходи. И он добровольно уходит.

Но каждый раз я пальцы крестиком кладу,
Хоть далеко не суеверный мы народ,
Когда доходит стартовый отсчет
До этой дьявольской отметины “Наддув”.
Г. М. СТРЕКАЛОВ:

Я после этого еще три раза летал. И как только проходит команда “Наддув”, у меня учащается пульс. А потом тут же падает, и все идет нормально...

© "Литературная газета", 2000


Весь материал читать по ссылке www.lgz.ru/archives/html_arch/lg392000/society/art6.htm