Самара сегодня >> Cамара-городок >>  История.


Места не столь отдаленные. "Ремесло окаянное" (4.)

А вот выдержки из акта проверки СЭС 6-го участка Переволокского района: «В кухне грязь, посуда для получения пищи – деревянные корыта и жестяные бочки, от отвечающие элементарным санитарным нормам… В бараках из-за нехватки места нет столов, и з/к едят прямо на нарах… На участке нет прачечной, и вшивость среди з/к достигает 95-100 процентов…»


Не лучше обстояло дело и на 2-м участке Сызранского района: «В кухне – отвратительная грязь, у поваров грязные руки и спецодежда, грязь также на столах, на посуде и на разделочных досках… В амбулатории санитары без спецодежды, не моются медицинские даже немногие имеющиеся инструменты и столы… Горох для больных стационара моется в тазике из-под умывальника…» А это – уже строки из жалобы заключенного: «Врачей у нас нет, лечат нас только такие же з/к, как и мы сами. Если язва желудка, дают мел, насморк – спирт на вату и закладывают в нос».

В медпунктах отсутствовало самое необходимое оборудование, а также инструменты и материалы. Главным прибором для диагностики был термометр, и он часто «позволял ловкачам искусственно нагонять температуру и гулять в больных» (выдержка из докладной). Один врач приходился на 70 больных (при норме один на 25-30 человек), перевязочный материал не стерилен, да и его не хватало. Да что говорить о медпунктах на местах, когда порядка не было даже в центральном лазарете, о чем гласит хранящийся в архиве акт проверки: «Белье стирается плохо, и часто его выдают больным с гнидами, что ведет к распространению в лазарете среди больных вшивости… Истории болезни врачами заполняются нерегулярно и несвоевременно. Подкладные судна и мочеприемники не дезинфицируются и распространяют зловоние. В 3-м бараке больные при поступлении в лазарет санобработку не проходят. Собственные вещи больных не дезинфицируются и хранятся в маленькой грязной кладовой. Вокруг лазарета на земле не убраны человеческие испражнения, валяются грязные бинты и вата…»

Между тем руководство Самарлага требовало от медицинской службы серьезных усилий по восстановлению работоспособности лагерников, так как процент заболеваемости был очень велик, что в свою очередь влияло на производственные показатели, которые, как уже говорилось, были далеко не блестящими. При этом процент неработающих по группе В (больные, инвалиды, слабосильные и т.д.) в отдельные периоды достигал четверти всего населения лагеря. Это была неслыханная цифра.

Проводимые проверки заболеваемости по участкам регулярно показывали, что у з/к на первом месте стоят болезни простудные и кожные. Это, конечно же, было напрямую связано с грязью во всех помещениях лагеря, с плохой работой или полным отсутствием прачечных и сушилок, а также с «разутостью-раздетостью» заключенных. Об этом говорят приказы по Самарлагу, издававшиеся в связи с массовыми обморожениями заключенных и ныне хранящиеся в Государственном архиве Самарской области. Вот строки одного из них:

«Часть з/к в морозные дни выводилась на самые опасные в смысле возможности обморожения места в летних брюках и летней обуви, без рукавиц, в рваных бушлатах, бряках, бурках и рукавицах, а также физически ослабленные… Премблюдо на места работ не вывозилось, бесперебойное снабжение кипятком и 10-минутные обогревания через каждый час работы на участках не были организованы. Работа сушилок для одежды, просушка обуви, ремонт вещдовольствия были плохо налажены…»

На 10 января 1940 года только по Жигулевскому району, например, было зарегистрировано 143 случая обморожения, а в санчасти Управленческого района к этой же дате находилось 65 обмороженных. Конечно же, больше всего страдали от холодов заключенные южных национальностей. При этом в актах об обморожениях в графе «по чьей вине обморозился», как правило, писали «по своей вине».

Еще один вопиющий факт, которые стал предметом расследования с участием начальника Самарлага. Зимой 1938 года начальник Ставропольского отдельного участка должен был отправить в соседний лагерь группу инвалидов, среди которых оказались и тяжело больные. Однако при этом он не дал себе труда организовать перевозку как следует, в результате чего заключенные-инвалиды находились в пути 22 часа в открытых машинах без соответствующего зимнего обмундирования. Кончилось все тем, что один инвалид в дороге умер от переохлаждения, а все остальные обморозились в той или иной степени. Такой безответственности руководство Самарлага своему подчиненному простить не могло, и в результате начальник участка был наказан административным арестом на 10 суток, а затем освобожден от должности.

«Погребение проведено с соблюдением правил…»

В целом смертность на отдельных участках Самарлага была весьма высокой, что нашло свое отражение в ежемесячных и годовых отчетах. Например, в отчете за 1939 год в графе «Убывшие из лагеря» указано: «В другие лагеря – 81670, освобождено – 6305, умерло – 345, по другим причинам – 718». Что это за «другие причины», не расшифровано. Но даже если принять во внимание лишь третью из указанных цифр, то получается, что практически ежедневно в Самарлаге расставался с жизнью как минимум один заключенный.

Впрочем, эта цифра, скорее всего, сильно занижена, и к официальным 345 смертям следует добавить и те самых 718 «нерасшифрованных» убывших лагерников. Ведь в том же отчете за 1939 год указано, что, например, в Жигулевском районе лишь в течение января умерло 17 человек. А ведь в составе Самарлага, как уже говорилось, были еще Ставропольский и Переволокский районы, около 15 отдельных участков и центральный лазарет, где тоже ежедневно умирали люди.

Ко всему прочему отчетность о смертности среди заключенных оказывается очень запутанной. Одни и те же подразделения в разных документах давали на этот счет разные цифры, на что в конце концов обратило внимание и руководство СКГУ. В связи с такими фактами в январе 1939 года начальник санотдела Самарлага издал приказ, в котором, в частности, говорилось следующее: «Наши неоднократные требования уделить самое серьезное внимание вопросу внегоспитальной смертности и смертности в первые часы после прибытия в лазарет остаются невыполненными. Из районов и участков продолжают поступать акты о смерти вне лазарета или смерти в лазарете в первые сутки от истощения, туберкулеза и других длительных заболеваний…»

Впрочем, последующие докладные и отчеты показывают, что и после этого приказа очень много заключенных по-прежнему умирали вне госпитальных стен, и в первую очередь от истощения. По крайней мере, хранящиеся в архиве акты о смерти з/к по форме № 1 буквально пестрят этим диагнозом. Кроме того, заключенные Самарлага умирали и от старости, от непосильной работы, в результате несчастных случаев, от огнестрельных ранений, от болезней, и так далее. Вообще, как явствует из документов, врачи Самарлага не очень-то утруждали себя точностью диагноза. Сплошь и рядом в официальных актах записывали, что причиной смерти лагерника стал «порок сердца», «упадок сердечной деятельности», «сердечная недостаточность», и так далее. При последующих проверках не подтверждалось до трети (!) поставленных диагнозов, за что медики на местах регулярно получали нагоняи от вышестоящего начальства.

А завершалось земное существование очередного заключенного составлением акта о его погребении (кстати, в то время далеко не все лагерники удостаивались такого официального документа). На четвертушке бумаги, и чаще всего – простым карандашом писался стандартный текст, чаще всего следующий: «Погребение такого-то (далее следует фамилия) произведено с соблюдением следующих правил и инструкций (указываются их номера и даты)… Глубина могилы 2 метра, тело чистое, завернуто в простыню, пропитанную лизолом». И все. Одним словом, был человек – и нет человека. И таких безымянных могил на строительстве Куйбышевского гидроузла осталось тысячи и тысячи…

К сожалению, скорбный труд огромного числа заключенных Самарлага в тридцатые годы во многом оказался напрасным. Как известно, итогом работы комиссии по вопросам строительства Куйбышевского гидроузла стало постановление правительства от 24 сентября 1940 года о свертывании всех работ на СКГУ и о ликвидации Самарлага. При этом все работы по временной консервации стройплощадок были поручены специально созданному для таких целей Главному управлению гидротехнического строительства НКВД СССР. Но если заключенных начали «прикреплять» к другим народнохозяйственным объектам сразу же принятия постановления, то полная консервация строительства ГЭС была завершена лишь 20 июня 1941 года, всего за два дня до начала Великой Отечественной войны. А в конце 40-х годов по рекомендациям геологов «стройку века» и вовсе было решено перенести на 80 километров выше Куйбышева по течению Волги, в район города Ставрополя.

Валерий Ерофеев

13/11/2004 Волжская Коммуна


Весь материал читать по ссылке http://gazet.net.ru/modules.php?name=News&file=article&sid=97827