Самара сегодня >> Cамара-городок >> Самара упоминается в произведениях


Борис Можаев: воля к независимости

Инна Борисова

Суворову не суждено было ни победить, ни догнать, ни взять Пугачева. Пугачев сам сдался своим: “... подозвав своего любимца илецкого казака Творогова, протянул ему свои руки и сказал: вяжи!”. Но первое, что говорит Пушкин, описывая встречу Суворова и Пугачева: “Суворов с любопытством расспрашивал славного мятежника о его военных действиях и намерениях...” Военное искусство Пугачева было Суворову любопытно. Но досталась ему роль конвоира. Как Тухачевскому его роль. Суворов везет Пугачева в Симбирск, куда должен был приехать граф Панин. “Пугачев сидел в деревянной клетке на двуколесной телеге. Сильный отряд, при двух пушках, окружал его. Суворов от него не отлучался. В деревне Мостах (во сте сорока верстах от Самары) случился пожар близ избы, где ночевал Пугачев. Его высадили из клетки, привязали к телеге вместе с его сыном, резвым и смелым мальчиком, и во всю ночь Суворов сам их караулил”.

 
Граф Панин спрашивает Пугачева, едва увидев его: “Как же смел ты, вор, назваться государем?” Суворов же расспрашивает о военных действиях и намерениях, хотя вместе с Паниным на целый год останется в усмиренных губерниях, “искореняя последние отрасли пресеченного бунта”.

На вопрос графа Панина Пугачев отвечает словами, которые полтора века спустя напомнит и прославит Цветаева: “Я не ворон (возразил Пугачев, играя словами и изъясняясь, по своему обыкновению, иносказательно), я вороненок, а ворон-то еще летает”. Но первые слова, которые у Пушкина произносит Пугачев на первом допросе: “Богу было угодно наказать Россию через мое окаянство”.

В ходе романа “Мужики и бабы” окаянство сдвигается в стылую, сумрачно-лиловую часть спектра. Оно освобождается от поэзии. Для повествователя конца XX века все меньше остается в нем прелести и соблазна. Когда у Андрея Ивановича Бородина угнали кобылу — с этого начинается роман, — он бросается бесстрашно искать воров. Две войны, Первая мировая и гражданская, пройденные Бородиным, резонируют в нем жесткостью и немелочностью достоинства. Вора Бородин найдет, но не беглому вору Ивану Жадову бунтовать. Здесь более важна азартная и яростная реакция Бородина на пустых похитителей, на охотников за дармовщинкой. Даже в разбойной гульбе воров нет лихости. Она у Можаева мерклая.

Иное дело подрядчик Федор Звонцов, в романе главный бунтовщик. “Чернобородый, с открытым и дерзким взглядом смоляных цыганских глаз” Звонцов — лицо и рупор бунта в его классическом, крайнем выражении, с установкой “а нам терять нечего, окромя своих цепей”. Но прежде, чем это произнести, Звонцов спалит свой дом, который поставил в 22-м, вернувшись с гражданской войны, — “пятистенный, двенадцать на десять аршин, на каменном фундаменте, под железной крышей, под зеленой... Наличники во всю стену как вологодские кружева”.

“Был он смекалист и мастер на все руки — и плотничал, и штукатурил, и сапоги тачал, и бондарничал. Потом бригаду сколотил, подряды брал... Зажил на широкую ногу”. Когда вернулся с войны, ему предлагали работать и в сельском Совете, и даже в волости. От всего отказался ради хозяйства и самостоятельности. Поэтому, когда хозяев стали грабить и выселять, он отправил жену к сыну в Нижний и приехал в санках ночью на хутор к Черному Барину, Мокею Ивановичу — сговаривать на мятеж, замахнуться “на всю эту сволочь... Башки им сворачивать и отбрасывать прочь<...> Весь народ колобродит, как брага в кувшине. Того и гляди стенки разорвет. <...> Мы им всем покажем кузькину мать. Дворы наши пожгем, чтоб ни нам, ни им. А сами уйдем в лес”.

И тут границы между дворами, между хозяевами вибрируют и смещаются. Для повествователя это самые напряженные минуты, хотя, казалось бы, фронт противостояния прорублен напрямую и без тумана — между властью и народом.

“Глядя на свои руки, сложенные крестом на столе”, Черный Барин говорит: “Сжечь все, что сам обтесывал, выкладывал по бревнышку... А сад, питомник? Ежели спалить дом, и сад погибнет. Кто за ним тут будет присматривать? <...>

Я не бессмёртный. Рано или поздно — все равно помру. А сад пущай стоит. Это живое дело. Дерево, оно от Бога.<...>

Нет, Федор, подымать руку на людское добро — значит самому бесом становиться...”

Весь материал читать по ссылке magazines.russ.ru/druzhba/2000/10/boris.html