Самара сегодня >> Cамара-городок >> Самара упоминается в произведениях


Артем Веселый. Далекое зарево

О многом, виденном и слышанном на фронтах в годы гражданской войны, мною уже рассказано и еще будет рассказано в книге «Россия, кровью умытая». Писать о своем непосредственном участии как-то неловко, да, кажется, и не о чем: на фронте я все время был рядовым бойцом — сперва в Красной гвардии, потом в Красной армии — и никаких особых подвигов не свершил. Сообразуясь с обстановкой, временами приходилось менять винтовку на перо журналиста или вести низовую партийную работу. Эшелоны, тифозная вошь, этапные коменданты, казармы, окопы, контузия, два огнестрельных ранения, лазареты; снова работа, деревня, фронт — узор жизни, обычный для тех незабываемых годков... Хотя об одном эпизоде все же коротенько расскажу. Служили на германском фронте два моих старших двоюродных брата — Иван и Михаил. После неоднократных ранений их снова гнали на фронт. Дезертировали, их ловили и с маршевыми ротами гнали опять на позицию... Семнадцатый год, революция, пьяный от радости тыл — митинги, демонстрации, — а на далеких фронтах продолжали греметь орудия, гибнуть солдаты. Письма братьев волновали меня, в письмах же агитировал их бежать с фронта, но, по причинам, тогда для меня непонятным, фронт, хотя и поредевший, продолжал стоять. И надумал и я съездить туда сам, все рассмотреть и разузнать на месте. Это было в последних числах декабря семнадцатого года. Захожу в Самарский городской комитет партии и через полчаса — тогда все делалось быстро — вышел оттуда, нагруженный литературой и имея на руках мандат, которым мне предоставлялось право... свободного проезда по всем железным дорогам революционной страны.
 

На другой день я был готов в поход — красногвардейская шинель, домашняя шапка и дырявые валенки. Вокзал, теплушка, солдатня, мешочники. И замелькали станции, лица, дни и ночи. Впрочем, станции не так-то часто мелькали: от Самары до Тулы ехал, помнится, больше двух недель. Под Тулой — крушенье, несколько теплушек были разбиты в щепы, две скатились под откос. Отсюда с эшелоном матросов — на Москву. Москва. На улицах сугробы, грязный снег извозчичьим клячам по брюхо, зеркальные витрины гастрономических магазинов, горланящие на церковных куполах галки: все это мельком, с площадки трамвая.

Александровский вокзал, переполненный сверх всякой меры эшелон. Полторы суток еду на крыше. За Смоленском, в сторону фронта, поезда идут почти пустые. Спускаюсь с крыши в мягкий вагон и отсыпаюсь на плюшевом диване...

— Двинск, дальше поезда не ходят, вылезай, служивый, — в дверях купе стоит с веником в руке проводник. Вокзал загажен, выбиты стекла, в зале 1-го класса митинг. И за вокзалом — митинг: как жаль, что тогда никому и в голову не приходило записывать речи митинговых ораторов — вот была бы книжища, и для историков, и для словесников. Двинск — это уже фронт. Где-то в двадцати километрах на северо-запад — линия немецких окопов и нужный мне полк — 149 Черноморский. Еще раз рассматриваю нацарапанный карандашом на измятой бумажке план и, расспросив для верности нескольких солдат и жителей, иду в пригород — форштадт.

На загорбке у меня два преогромных мешка. Один с гостинцами — сухари, лепешки, другой мешок туго набит комплектами московской большевистской газеты «Социал-Демократ» и брошюрами Коллонтай «Кому нужна война». Снег по колено, мешки час от часу кажутся все тяжелее, еле тащусь. Миновал последние домишки предместья, впереди — снежное поле, синяя кайма хвойных лесов.

За день прошел не больше пяти верст. Темнеет. Упарился, язык на’ сторону, полными горстями хватаю снег. Ночь. В стороне от дороги — огоньки, собачий лай. Довалился.— Пустите переночевать.

— Кто таков?

Рассказываю, как умею, и заученно называю номер полка, роты, позицию. Оказывается, что это землянки какой-то саперной команды. Саперы поят меня чаем. Желая чем-нибудь отблагодарить за гостеприимство, наугад тащу из мешка старый номер газеты и начинаю читать вслух. Пошли расспросы о России, о большевиках и т.д. Проговорили до рассвета. Утром двое вывели меня на дорогу, объяснили, как добраться до позиции.

Мост через Двину. Часовой останавливает меня и, не обращая внимания на мои горячие увещевания, отправляет в штаб корпуса, что помещался недалеко от моста, в каменном двухэтажном доме. Встречает дежурный, седоусый полковник, и снова:

— Кто таков? Какой части? Дезертир?

— Я из Самары, — выпаливаю в свое оправдание и от волнения больше не могу выговорить ни слова.

— Солдат? Какой части? Почему шляешься по тылам? — но скоро, видимо, хорошенько рассмотрев меня, он уже другим тоном спрашивает: — Сколько лет?

Я стыжусь своей юности и молча, выбрав из обшлага, подаю мандат. Полковник медленно, после каждой строчки посматривая на меня, читает удивительный мандат, потом просматривает содержимое моих мешков и говорит:

— В прифронтовой полосе штатским шляться не полагается. Вечером с почтовым фургоном отправлю тебя в Двинск, на гауптвахту, до выяснения личности.

Свет меркнет в моих глазах... Кричу в ярости:

— Я агитатор... Я большевик... Я к брату еду, — и вываливаю на стол пачку мятых писем.
Он мельком просматривает штемпеля на конвертах, выходит в соседнюю комнату и долго звонит куда-то по телефону. Потом приносит сне пропуск и уже ласково ворчит:

— Носит вас тут, не сидится дома... Подчасок проводит до поста № 2, а оттуда на позицию ездят походные кухни, попросись, может быть, посадят и подвезут. После я узнал, что этот полковник — сочувствующий. Вообще, к тому времени на северном участке фронта с солдатскими массами оставалось только революционно настроенное офицерство.

К вечеру, торжественно восседая на горячем баке с борщом, добираюсь до Черной Горки, по опутанному колючей проволокой гребню которой чернели землянки и окопы нашей передовой линии.

Так вот он, настоящий фронт!.. Сердце колотится в ребра. К кухне бегут солдаты с бачками, и через минуту кто-то уже кричит:

— Ванька... Кочкуров... Брат приехал.

Из землянки выходит Иван. Я еле узнаю его. В пятнадцатом — он тогда работал в Самаре, на фабрике Гребежова — уезжал на фронт молодой и полный сил. Сейчас меня встречал — исхудавший страшной худобой, сутулый, с землистым лицом... Мигом в землянку набилось полным-полно. Все больше молодежь — вологодские, костромские, вятские, волжане, — старых солдат оставалось мало. Торопливые расспросы, и первые ответы невпопад. Прежде всего собравшиеся заинтересовались содержимым мешка с сухарями и лепешками: хотя и понемногу, но всем досталось, не пропали мои труды даром! Фронт голодал: с осени семнадцатого на передовые позиции не попадали сахар, крупа, махорка, не хватало хлеба, через день ели борщ с кониной. Землянка похожа за звериную нору. Вдоль стен глиняные нары, сырость, духота. Под шинелями — расчесанные грязные тела, многие в лаптях, а иные и вовсе босиком. (Это в январе!) И вспомнились мне тут подлые статейки буржуазных, эсеровских и меньшевистских газет о «разнузданной солдатчине», бегущей с фронта и не желающей больше воевать за «дорогую родину»...

...Коптит лампешка (стекла нет). Сообща мы въедаемся в истертые газетные листы, и строки эти наливаются кровью и слезами. Разговоров — на всю ночь. Утром полковой комитет собирает митинг. С пятого на десятое пересказываю, что знаю, информирую о разгорающейся по всей стране гражданской войне, о задачах революции и т.д. Выступают фронтовики, речи их немногословны, но страшны. После митинга целым взводом отправляемся к немцам, брататься, захватываем с собой несколько экземпляров привезенной мною брошюры, свежие номера «Окопной правды» и «Факела» — газета в один лист: с одной стороны русский текст, с другой — немецкий. Братаются на этом участке уже несколько месяцев, конфликты довольно редки. Один раз чья-то предательская рука засыпала пулеметным огнем высыпавшую на открытое место русскую роту, другой раз русский офицер застрелил немецкого солдата.

Не более 40–60 сажен отделяют наши окопы от германских. Все это пространство густо, рядов в пятнадцать, забрано колючей проволокой. Кое-где на ржавых шипах ветер треплет истлевшие лоскутья чьих-то штанин и шинелей. Черная Горка, Золотая Горка, Иллукстские укрепления — холодом заливает от рассказов солдат о жестоких боях, бывших еще не так давно в этих местах.

По набитой тропе выходим к немецким окопам. По брустверу шагает в светло-серой шинели часовой. Кося глазом в сторону своих траншей, он осторожно улыбается нам и негромко выговаривает:
— Траствуй, генносе.

Нас встречает немецкий офицер — краги, стек, холеное, с девичьим румянцем во всю щеку лицо. Презрительно осматривает наши лохмотья и свистит в серебряный свисток. Моментально появляется краснорожий дядька и, любезно улыбаясь, ведет нас по ходу сообщений. Окопы и ход сообщений бетонированы и электрифицированы, чистота умопомрачительная. Немецкие солдаты приветствуют нас сдержанными восклицаниями и ведут к себе.

Жилые помещения просторны. Вдоль стен расставлены самые настоящие кровати, застланные одинаковыми одеялами, из-под каждого одеяла выпущена чистая простынь. На стенах развешены начищенные до жару медные кастрюли, сковороды: эти кухонные приборы почему-то больше всего угнетали и раздражали меня, смотрел на них до ломоты в глазах. Но осмыслить свою неприязнь к этому наглому блеску я тогда вряд ли мог...

Кое-кто из бывалых солдат знает по-немецки десяток-другой слов, помогают жестикуляция и мимика: словом — разговариваем. Наши из карманов и пазух извлекают осклизлые куски конины из вчерашнего котла и променивают на табак и вино. Немцы, обдав мясо кипятком, тут же и поедают его: они живут голоднее нас. Улучив момент, когда дядька куда-то отвернулся, взводный Трофимов передает немецкому солдату туго свернутую пачку литературы. Тот быстро прячет ее за ошкур штанов и крепко жмет нам руки.

Собираемся домой. Немцы пошли было нас проводить, но на бруствер выскочил тот же — в крагах и со стеком — что-то резко выкрикнул, и наши провожальщики — через левое плечо кругом марш — вернулись к себе.

Дня через два и они к нам пришли в гости — притащили коньяку и немного вареных в мундирах картошек. Мы угощали их все тем же борщом с падалью. Вчерашние враги сидели за этой скудной трапезой и кляли царя, кайзера и всех тех, кто затеял эту кровавую игру, стоившую многих миллионов человеческих жизней.

Увы, спустя три месяца, ослепленные дисциплиной и гонимые железною рукой своих генералов, немецкие корпуса двинулись на советскую Россию и кровью рабочих и крестьян залили поля многострадальной Украины, Дона, Крыма и Кубани. Неудачи на французском фронте наконец отрезвили немецких солдат, и они повернули штыки против своих господ и деспотов.

...Недели через полторы, с эшелоном фронтовиков, я катил в тыл; горели помещичьи именья; кое-где уже пошаливали зарождающиеся банды; на Дону во славу революции, не умолкая, гремели пушки красногвардейских отрядов — веселая была дорога!

1933, № 2

Весь материал читать по ссылке magazines.russ.ru/znamia/ant/31-40_vesel.html