Самара сегодня >> Cамара-городок >> Культура, искусство. Литература


Юрий БЕЛИЧЕНКО. ЛЕРМОНТОВ

Роман документального поиска
21
...“У многих сложился такой взгляд, что у него был тяжелый, придирчивый характер, - вспоминает много лет спустя в седьмом и восьмом номерах “Нивы” за 1885 год один из тех, кто находился как бы рядом с событиями - поручик Николай Павлович Раевский (в записи В. Желиховской). - Ну, так это неправда: знать только нужно было, с какой стороны подойти. Особенным неженкой он не был, а пошлости, к которой он был необыкновенно чуток, в людях не терпел, но с людьми простыми, искренними и сам был прост и ласков. Над всеми нами он командир был. Всех окрестил по-своему. Мне, например, ни от него, ни от других, нам близких людей, иной клички, как Слеток, не было”.
Подчеркну еще раз мысль Раевского: Лермонтов был “придирчив” не ко всем, а лишь к тем, в ком видел пошлость, неискренность, неестественность. Иначе говоря, он не задевал своими шутками людей без всякой на то причины. Понять это важно, потому что, находя потом свидетельства внешне излишней “придирчивости” поэта к тому или иному лицу, следует не разводить руками по поводу его неуживчивого характера, а искать такие причины.
12 июля Лермонтова и Столыпина вызвал к себе пятигорский комендант Ильяшенков и предложил обоим незамедлительно отправиться в отряд. Столыпин ответил, что они преисполнены желания положить жизнь за царя и Отечество, но врачи посоветовали им обоим взять еще по нескольку железистых ванн. В “Записках Северо-Кавказского краевого общества археологии, истории и этнографии” за 1927 год, выпуск первый, содержатся сведения о том, что 8 июля 1841 года Лермонтов приобрел в Железноводске два билета на пользование железистыми ваннами.
“Мачеха моя с сестрой, - вспоминает А. И. Арнольди, - переехали в Железноводск, верстах в семнадцати отстоящий от Пятигорска, и я навещал их изредка на неделе.
Пятнадцатого июля погода была восхитительная, и я верхом часу в восьмом утра отправился туда. Надобно сказать, что дня за три до этого Лермонтов подъезжал верхом на сером коне в черкесском костюме к единственному открытому окну нашей квартиры, у которого я рисовал, и простился со мною, переезжал в Железноводск...
Проехав колонию Шотландку, я видел перед одним домом торопливые приготовления к какому-то пикнику его обитателей, но не обратил на это особого внимания, я торопился в Железноводск, так как огромная черная туча, грозно застилая горизонт, нагоняла меня как бы стеной от Пятигорска и крутые капли дождя падали на ярко освещенную солнцем местность.
На полпути в Железноводск я встретил Столыпина и Глебова на беговых дрожках: Глебов правил, а Столыпин с ягдташем и ружьем через плечо имел перед собою что-то покрытое платком. На вопрос мой, куда они едут, они отвечали мне, что на охоту, а я еще посоветовал им убить орла, которого неподалеку оттуда заметил на копне сена... Несколько далее я встретил извозчичьи дрожки с Лермонтовым и Дмитриевским и на скаку поймал прощальный взгляд его... последний в жизни.
Проведя день у мачехи моей, под вечер я стал собираться в Пятигорк и, несмотря на то, что меня удерживали под предлогом ненастья, все-таки поехал, так как не хотел пропустить очередной ванны.
Смеркалось уже, когда я проехал Шотландку, и в темноте уже светились мне приветливые огоньки Пятигорска, как вдруг слева, на склоне Машука, я услышал выстрел; полагая, что это шалят мирные горцы, так как не раз слышал об этом рассказы, я приударил коня нагайкой и вскоре благополучно добрался до дома...”

  
Пятьдесят лет спустя, в 1891 году в Самаре было случайно найдено письмо Екатерины Быховец к своей подруге, которое оказалось заложенным между страницами какой-то букинистической книги. Написанное 5 августа 1841 года по свежему впечатлению от недавно случившегося трагического события, оно было обнародовано в марте 1892 года в журнале “Русский архив”. В нем тоже содержатся подробности последнего дня жизни поэта.
“Это было в одном частном доме, - рассказывает подруге Быховец. - Выходя оттуда, Мартынка глупый вызвал Лермонтова. Но никто не знал. На другой день Лермонтов был у нас ничего, весел; он мне всегда говорил, что ему жизнь ужасно надоела, судьба его так гнала, государь, его не любил, великий князь ненавидел, они не могли его видеть - и тут еще любовь: он был страстно влюблен в В. А. Бахметьеву: она ему была кузина; я думаю, он и меня оттого любил, что находил в нас сходство, и об ней его любимый разговор был.
Через четыре дня он поехал на Железные: был в этот день несколько раз у нас и все меня упрашивал приехать на Железные... Я ему обещала, и 15 июля мы отправились в шесть часов утра, я с Обыденной в коляске, а Дмитриевский, и Бенкендорф, и Пушкин - брат сочинителя - верхами.
На половине дороги в колонке мы пили кофе и завтракали. Как приехали на Железные, Лермонтов сейчас прибежал; мы пошли в рощу и все там гуляли. Я все с ним ходила под руку. На мне было бандо. Уж не знаю, какими судьбами коса моя распустилась и бандо свалилось, которое он взял и спрятал в карман. Он при всех был весел, шутил, а когда мы были вдвоем, он ужасно грустил, говорил мне так, что сейчас можно догадаться, но мне в голову не приходила дуэль. Я знала причину его грусти и думала, что все та же, уговаривала его, утешала, как могла, и с полными глазами слез он меня благодарил, что я приехала, умаливал, чтоб я пришла к нему на квартиру закусить, но я не согласилась; поехали назад, он поехал тоже с нами.
В колонке обедали. Уезжавши, он целует несколько раз мою руку и говорит:
- Кузина, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни.
Я еще над ним смеялась: так мы и отправились. Это было в пять часов, а в восемь пришли сказать, что он убит...
Дмитриевский меня раздосадовал ужасно: бандо мое, которое было в крови Лермонтова, взял, чтоб отдать мне, и потерял его; так грустно, это бы мне была память. Мне отдали шнурок, на котором он всегда носил крест. Я была на похоронах; с музыкой его хоронить не позволили, и священника насилу уговорили его отпеть.
Он мертвый был так хорош, как живой...”
Простим этой девушке сумбурный стиль и не вполне грамотный русский язык. Золотой ободок с ее волос - бандо - был с Лермонтовым на дуэли. Он взял его, наверное, не случайно. Екатерина Быховец была красива, и чертами лица своего напоминала ту, которую он до последнего часа любил. Одно из тончайших, лучших, последних стихотворений поэта, посвященное Быховец, хотя имя ее и не упомянуто прямо, как раз об этом:
Нет, не тебя так пылко я люблю,
Не для меня красы твоей блистанье:
Люблю в тебе я прошлое страданье
И молодость погибшую мою.
Когда порой я на тебя смотрю,
В твои глаза вникая долгим взором:
Таинственным я занят разговором,
Но не с тобой я сердцем говорю.
Я говорю с подругой юных дней;
В твоих чертах ищу черты другие;
В устах живых уста давно немые,
В глазах огонь угаснувших очей.

Весь материал читать по ссылке www.pereplet.ru/podiem/n5-02/Belich.shtml